В этой статье я собираюсь затронуть роль сновидения не для спящего, а для бодрствующего человека, рассказываю­щего о нем аналитику. Если я ограничиваю место действия психоаналитическим лечением, то это потому, что, как вы­разился Фрейд (1923: 117), «использование сновидений в психоанализе является чем-то очень далеким от их перво­начального назначения». Эти ограничения ни в коей мере не исключают рассмотрения содержания сновидения — в действительности одна из целей данной статьи состоит в прояснении некоторой связи между формой и содержани­ем сновидений. Но я буду рассматривать эту проблему не с точки зрения связи между содержанием и формой в рамках сновидения, как это сделал Эриксон (1954); я, скорее, хочу исследовать отношение между сновидением и другими об­разами действия в психоанализе.


В развитии психоанализа вслед за «Толкованием снови­дений» теория щедро обеспечивала нужды всех областей растущей науки. Парадигматически* невротический симп­том представлялся как длительный сон наяву, а защитные механизмы скрывали его латентное содержание под маской; концепция топологической регрессии обобщалась до применения в жизненной истории сновидца; и что важнее всего, явление трансфера понималось (с точки зрения сно­видений) как выражение постоянно присутствующего на­бора скрытых желаний, высвобождаемых и активируемых определенными моментами аналитической ситуации, по­добно тому, как мысли сновидения высвобождаются и ак­тивируются состоянием сна.

* Поуровнево, иерархически, структурно — Прим. ред.

Но, хотя теория сновидения оказалась щедрой матерью для своих концептуальных отпрысков, в течение некоторо­го времени казалось маловероятным, что она многое полу­чит взамен. Фрейд (1933: 8) сожалел о сокращении анали­тических публикаций на тему сновидений: «Аналитики, — говорил он, — ведут себя так, как будто им больше нечего сказать о сновидениях, как будто уже больше нечего доба­вить к теории сновидений»; тем не менее, своими после­дними работами он сам способствовал этой тенденции. Например, мы видим, как в 1923 г. он резко осуждает пре­увеличенное внимание к «таинственному бессознательно­му»; «слишком легко, — говорит он, — забыть, что снови­дение, как правило, является просто мыслью, подобной лю­бой другой» (с.112).

Именно потому, что оно считалось мыслью, подобной любой другой, сновидение разделило выгоды самого важ­ного вклада психоанализа в общую психологическую тео­рию познания. Я говорю здесь об открытии того, что пси­хические функции модулируются значением, которое мы ему приписываем. Таким образом, концепт мышления в психоанализе включал не только источник тематического содержания и был поставщиком требующих расшифровки текстовых элементов, но и служил символической версией других психологических процессов, первоначально не ког­нитивных в своих проявлениях — процессов, нашедших ме­сто в психоаналитическом перечне не под заголовком «фун­кции эго», а, скорее, под рубрикой «инстинкт».

Благодаря бессознательному приписыванию значений инфантильной фантазии когнитивным процессам способ их функционирования разительно изменяется. Это изменение осуществляется по принципу обобщения, которое может затрагивать как компоненты ответной реакции, так и раз­дражители модифицируемого процесса1. Это очевидно для мышления в целом и особенно для сновидения.

Например, обобщение ответной реакции от дефекации к познанию может сделать мышление скорее изгоняющим, чем творческим и поместить обмен идеями в рамки социометрии сидящей на горшках пары. Со стороны обобщения раздражителей продукты мышления, мысли, могут стать фекальными ужасами, и неудивительно, что в случае тако­го воображаемого приравнивания их часто приходится тай­но скрывать из-за боязни загрязнения интеллектуального окружения. Наше понимание сновидения значительно рас­ширяется от того, что сложившийся у человека образ свое­го ума оказывает огромное влияние на работу последнего. Таким образом, можно показать, что сновидение является не только источником и вместилищем воображаемого со­держания, но также и единицей фантазии, используемой пациентом при реализации трансферентных отношений. Можно показать, что в когнитивной регрессии к конкрети­зации и анимизму пациент концептуализирует сновидения (вместе с другими психическими продуктами) как осязае­мые или живые сущности. Так, сновидение может симво­лизировать стыдливо скрываемую от взора или открыто выставляемую напоказ часть тела, подарок или оружие, хо­роший внутренний образ или плохой.

Какими бы важными это не было для понимания роли сновидений в анализе и для методического подхода к ним2, ударение всегда ставилось на сходстве сновидения с други­ми функциями психики. Даже выдающийся вклад Левина (Lewin, 1946) в понимание компонентов оральной фантазии в сновидении отличается уклоном в том же направлении. Он утверждал, что сновидение является психической инс­ценировкой цикла кормления с чередованием подкрепле­ния и отдыха, но не затрагивал дополнительный вопрос: в какой мере сновидение не было аналогом кормления и сна у груди.

Действительно, этот акцент на сходстве настолько ши­роко распространен, что даже удивительно, что пациенты до сих пор настаивают на пересказе сновидений, когда другие аспекты тонко анализируемого трансфера предоставля­ют превосходное поле как для игры, так и для борьбы фан­тазии и сопротивления. Должны ли мы винить в этом алч­ность бессознательного, жадно добивающегося использо­вания любого возможного канала коммуникации? Или же это лукавый обман сопротивления, отрицающего в рамках одного канала то, что подтверждается в другом, так что днев­ное и ночное мышление (употребляя фразу Левина, 1968) образуют сложный контрапункт, дабы ослепить и привести в замешательство аналитиков? Или же сновидение далеко не только мысль, подобная любой другой, а пересказ сно­видения имеет аспекты уникальные и заметно отличные от иных психологических действий? Не могут ли некоторые сокровенные и бессознательные сообщения передаваться только посредством действия пересказа сновидения и ни­каким иным образом?

Прежде чем я начну развивать свои доводы, позвольте пояснить особенности употребления термина «сновидение». Я имею в виду действие, описанное как пересказ сновиде­ния3. Это может быть пересказ самому себе или другому. Невозможно найти различия между сновидением и изло­жением сновидения. Витгенштейн отметил, что мы не под­вергаем сомнению, действительно ли человек видел сон или же ему просто кажется, что он его видел (Malcolm, 1964)4.

Я согласна с фрейдовским разделением манифестного и латентного содержания, хотя предпочла бы характеризовать это разделение с точки зрения «ограниченного» и «обрабо­танного» содержания, а не как метафорический контраст между «явным» и «скрытым». Ибо если мы спросим, какие процессы требуются для того, чтобы «вскрыть» латентное содержание сновидения, то увидим, что они должны вклю­чать сравнение «ограниченного» сновидения со свободны­ми ассоциациями, данными в контексте отношения пере­носа. Все это выслушивающий аналитик обдумывает в кон­тексте своих знаний и воспоминаний из биографии пациента, пересказанных в том же контексте (и иногда, хотя эта процедура сомнительна, даже взятых вне, например, из «материалов истории болезни»). Затем все это помещается в рамки еще более концептуально расширенного контекста ответных поясняющих замечаний аналитика и его наблю­дений за тем, как реагирует пациент. Именно посредством включения в ходе анализа «сырого» сновидения во все бо­лее сложные контексты мы приходим ко все более и более сложным версиям первоначально рассказанного сновиде­ния (для полноты сюда следует также включить первую ре­комендованную Фрейдом операцию — попросить пациента повторить свое сновидение и сравнить два варианта).

В метафоре «скрытое», несмотря на ее безупречную метапсихологическую службу и полезность для феноменоло­гического описания ощущений пациентов и аналитиков, есть загвоздка: хотя пересказ сновидения удивляет, идея «латентности» предрешает вопрос о том, откуда и как появляются новые значения сновидения. Искушение поддаться упро­щенному представлению, что латентное содержание, подоб­но «спящей красавице», ждет интерпретирующего поцелуя принца, чтобы освободиться от проклятия сопротивления, препятствует научному любопытству относительно актив­ных поступательных процессов превращения значения, на­блюдаемого в ходе интерпретации сновидения. Когда слу­чается, что в следующих друг за другом фазах психоанализа мы вновь просматриваем записи одного и того же сна, у нас остается мало сомнения в том, что на другом конце недосягаемого не зарыто ничего похожего на латентное со­держание.

Таким образом, я обрисовала концептуальную сцену, на которой буду доказывать, что пересказ сновидения облада­ет уникальными преимуществами в достижении того, что Х.Хартман (Hartmann, 1947, 1950) назвал «организующей функцией эго» — функции, что включает как дифференци­ацию, так и синтез и интеграцию. Подходя к некоторым вопросам, касающимся сновидения с точки зрения эго-психологии, я собираюсь расширить представление, что сло­жившийся у человека бессознательный образ своего мыш­ления оказывает сильное влияние на его работу. Я хочу выдвинуть тезис, что этот возвратный принцип играет важ­ную роль в определении не только содержания и формы активности эго, в данном случае пересказа сновидения, но даже самого выбора средства из ряда других. Имеет ли пересказ сновидения иное бессознательное значение и функ­цию, чем другие психоаналитические средства, такие, как пересказ фантазии или выражение в открытом поведении подавленных бессознательных импульсов?

С первого прослушивания трудно удостовериться, что форма и содержание текстов сновидения отличаются от формы и содержания других психологических текстов, та­ких, как интроспективные отчеты и фантазии. Однако, бла­годаря Фрейду, мы имеем ряд операций, позволяющих в случае их тщательного выполнения снова и снова подхо­дить к установленному им отличительному свойству пер­вичного — и вторичного — процесса мышления. Подробно рассматривая трансформации, названные им «работой сно­видения», можно распознать и уникальное равновесие между этими двумя типами мышления.

Рассматривая бессознательное значение пересказа сно­видения, мы должны вначале напомнить себе феноменаль­ные особенности этой активности. У относительно нор­мального человека наиболее очевидной отличительной чер­той является диссоциация от других психологических действий. Это проявляется различными путями, включая ту обычную форму, в какую облечено изложение даже в первом пересказе самому себе. В описании переживания время всегда прошедшее, и употребляется глагол «иметь», а не различные, обычно используемые, по крайней мере в английском языке, формы глагола «быть»*. Пересказ сно­видения подразумевает представление сценария, обычно, хотя и не всегда, на языке образов, сценария, в котором рассказчик выступает зрителем или слушателем, даже если в тексте сновидения он представлен как действующее лицо (различное удаление рассказчика от рассказываемой ис­тории представляет собой важный ключ для понимания способности эго к дифференциации; к этому моменту я вернусь в данной статье позднее, при обсуждении некото­рых специфических особенностей сновидения у шизоид­ных пациентов). В мотивационном отношении рассказчик сновидения отказывается от интенциональности и инициативы в том, что касается создания его сновидения. Он не принимает на себя никакой ответственности за происхо­дящие события или за его содержание. Выражаясь языком действия Шефтера (Schafer, 1976), рассказчик сновидения отказывается от деятельности, поступая так, будто он опи­сывает событие, а не действие5.

* Для русского языка это не так, и данный факт имеет принципиальное значение для анализа — Прим. ред.


В развитии своей аргументации я сосредоточу внимание на трех аспектах изложения сновидения: (1) преимущества использования различных способов передачи; (2) способ, посредством которого в процессе пересказа обретается ощу­щение господства, и значение этого для теории посттрав­матических сновидений и (3) представление о том, что из­ложением сновидения достигается господство эго — посред­ством процесса «сокращения измерений», особым случаем которого является символизация.