Давайте теперь коротко рассмотрим концепцию «психо­аналитической ситуации». Целостную ситуацию психоана­лиза достаточно произвольно можно разделить на три со­ставляющие:

1. Пациент.

2. Аналитик.

3. Психоаналитическая обстановка.

Взаимодействие этих трех компонентов составляет пси­хоаналитический процесс и процедуру.

Пациент привносит в психоанализ желание вылечиться, составляющее основу терапевтического альянса. С точки зрения психологии сновидений, его способность войти в ситуацию лечения на кушетке является производной нарциссического желания спать (Lewin, 1955). Симптом паци­ента представляет собой выражение «латентного сновиде­ния-желания», то есть бессознательных подавленных кон­фликтов и желаний. Он также привносит свою способность к психоаналитической работе, которая сильно зависит от возможностей работы его сновидения, осуществляющейся во сне (ср. Kris, 1956). Когда эффективность «работы сно­видения» пациента сильно нарушена расстройствами эго, примитивными защитными механизмами или психотичес­кими тревогами (ср. Bion, 1958. 1959), мы неизменно обна­руживаем, что он не подчиняется фундаментальному пра­вилу и не может продуцировать свободные ассоциации. В таких случаях поведение пациента в процессе психоанали­за характеризуется острым защитным или регрессивным использованием сна и молчанием. И наоборот, гипоманиакальное поведение и состояние подъема могут сорвать осу­ществление переноса (ср. Klein, 1946 и Winnicott, 1935 о маниакальной защите).

Аналитик со своей стороны обеспечивает восприимчи­вость по отношению к материалу пациента, то есть к его свободным ассоциациям. Таким образом он укрепляет «же­лание пробудиться» («аналитик — это тот, кто пробужда­ет» — Левин), а также выполняет роль эго спящего: эго, выражающего работу сновидения. Интерпретируя сопротив­ление пациента и смягчая примитивное чувство вины, он помогает высвободить и организовать бессознательные же­лания. В ситуации психоанализа он действует как «вспомо­гательное эго» (Heimann, 1950). Кроме того, он предостав­ляет в распоряжение пациента свою способность более сво­бодно формировать символические ассоциации. Он удерживает материал пациента «живым» в центре внимания. Он следит за тем, чтобы в психических и аффективных процессах не было ложных и внезапных защитных блоков. Таким образом, он обеспечивает прогресс в психоаналити­ческой работе (Glover, 1928).

Аналитик, как и сновидящее эго, не удовлетворяет не­посредственно никаких бессознательных желаний пациен­та, так как они находят свою реализацию в невротическом переносе. Его роль ограничивается сочувствием, поддерж­кой и пониманием. То, что он предлагает, являет собой символическое удовлетворение.

Он создает физическое окружение, облегчающее выра­жение желаний и действия пациента, а также позволяющее ему самому вести себя свободно и творчески — психоанали­тическую обстановку. Под психоаналитической обстанов­кой я понимаю физическое окружение, в котором анали­тик приступает к проведению психоанализа с пациентом. В нашей обширной литературе имеется исчерпывающий ма­териал, посвященный пациенту и аналитику. Однако пси­хоаналитическая обстановка как таковая стала предметом более пристального внимания и изучения лишь в послево­енные годы ( ср. Winnicott, Spitz, Scott и другие). То, каким образом и почему Фрейд установил определенные физи­ческие атрибуты психоналитической обстановки — обычно принимается как данность. Мне хотелось бы здесь снова повторить, что я не рассматриваю субъективные причины выбора Фрейдом некоторых элементов этой обстановки, таких как его личное нежелание встречаться взглядом с па­циентом, в силу чего он предпочитал располагаться позади него (1913). Гениальность Фрейда заключалась в том, что, начиная с изучения субъективных данных, он с неизмен­ным успехом находил эффективную общую терапевтичес­кую процедуру (ср. Eissler, 1951). Психоаналитическую об­становку создает уединенная комната, надежно защищен­ная от вторжений и вмешательств из внешнего мира. Также ее обеспечивает комфортная температура и свежесть возду­ха, освещение, кушетка, на которую пациент может лечь и расслабиться. Аналитик определяет заранее время сеанса, всегда одно и то же; длительность сеанса фиксирована и также устанавливается аналитиком. Кроме того, он берет на себя обязательство сохранять бдительность, восприим­чивость, способность к действию, оставаясь при этом нена­вязчивым (Rycroft, 1956a; Winnicott, 1954a).

Даже поверхностное рассмотрение показывает, насколь­ко искусно Фрейд перераспределил ответственность за интрапсихическое состояние спящего между тремя элемента­ми психоанализа — пациентом, аналитиком и психоанали­тической обстановкой. Насколько хорошо эти три составных части целостной практики психоанализа проецируются на тройственную структуру человеческой личности — к при­меру, в терминах Фрейда, на ид, эго и суперэго — прекрас­но и исчерпывающе рассмотрено многими аналитиками (ср. Fenichel, Bion, Fairbairn, Klein, Strachey и др.)

Одно весьма важное, если не решающее отличие от со­стояния спящего заключается в том, что аналитик, благо­даря своей личности, делает возможным взаимодействие (пе­ренос), которое противостоит изоляции сновидящего эго. И именно эти взаимоотношения переноса придают психо­анализу, в отличие от сновидения, терапевтический харак­тер. Другая отличительная черта деятельности психоанали­тика (интерпретации) в сравнении с работой сновидения эго заключается в том, что он взаимодействует с бессозна­тельными импульсами не через регрессивные механизмы, используемые эго спящего — такие как смещение, сгуще­ние, галлюцинация и так дал ее — а обращается к сопротив­лению и патогенному использованию примитивных защит­ных механизмов. Он не устраняет сопротивления, как в гип­нозе, а работает при их наличии и над ними, постепенно облегчая доступ эго пациента к новым источникам энергии и к более эффективным психическим процессам. Через от­ношение переноса Фрейд дал человеческому эго возмож­ность достичь его максимальных завоеваний по превраще­нию бессознательного в сознательное и сделал открытыми самовосприятию, инсайту и коммуникации обширные об­ласти эффективности и внутренней психической жизни (фантазии), доступные прежде лишь в метафорической фор­ме, через произведения поэтов, художников и одаренных сновидцев. В век, почти полностью поглощенный изучени­ем и завоеванием физического окружения, Фрейд разработал метод изучения внутренней жизни и того, что человек причиняет человеку. Он сделал возможным творческое и терпеливое постижение сил и факторов, делающих нас людь­ми, а именно: наших эмоций, инстинктов, психики и со­знания. В нем человеческое эго нашло своего первого ис­тинного союзника, а не очередного вдохновенного проро­ка, интеллектуала или терапевтического тирана. Сейчас даже оппоненты Фрейда признают, что он позволил нам проло­жить терапевтический путь в бессознательное; однако не так ясно осознается, что вслед за ним и благодаря его рабо­те само функционирование и сферы действия человеческо­го сознания изменились, углубились и расширились (Trilling, 1955). Та титаническая работа духа Микеланджело, кото­рую Фрейд распознал в созданном им Моисее, вероятно, еще в большей мере была свойственна самому Фрейду — это его внутренняя борьба, которая привела к изобретению психоаналитического метода:

«Но Микеланджело помещает над могилой Папы Римс­кого другого Моисея. Он выше исторического, «привыч­ного» Моисея. Микеланджело переосмысляет тему раз­битых Скрижалей; он не позволяет Моисею разбить их во гневе, а заставляет его прочувствовать опасность того, что они могут быть разбиты, заставляет его уме­рить гнев или, по крайней мере, не дать гневу вылиться в действие. Так Микеланджело придает образу Моисея нечто новое, более чем человечное, и гигантская фигу­ра с ее огромной физической силой становится вопло­щением высшего из доступных человеку душевных дос­тижений — победы в борьбе с внутренней страстью ради цели, которой он посвятил себя... так, беспощадно судя самого себя, он поднимается над собой.

(Freud, 1914: 233-4; курсив мой)

А теперь давайте переключим наше внимание на клини­ческие проблемы психоанализа: на протяжении первых двух десятилетий своего существования он был призван отвечать нуждам и требованиям истериков (Freud, 1919). Дру­гими словами, предполагалось, что пригодным для психо­анализа является пациент, который достиг определенного уровня интеграции эго и либидинозного развития. Приро­да конфликтов заключалась в неразрешенных напряжениях между эго, суперэго, прегенитальными импульсами и объект-отношениями. Функции эго этих пациентов были более или менее сохранными, а их симптомы были результатом со­единения этих сохранных функций эго с примитивными импульсами ид и чувством вины. Такие конфликты серьез­но не подрывали и не искажали сами эти функции. Поэто­му, работая с такими пациентами, можно было положиться на действие функции переноса в обстановке психоанализа. В этом случае, как и в случае «хорошего сновидения», ни тревожащие импульсы ид не прорываются через регрессив­ный контроль эго над работой сновидения, реализуясь в поведенческих реакциях (иначе спящий бы проснулся), ни эго не приходится использовать тотальную примитивную защиту для борьбы со сновидением (как при психозе, ср. Nunberg, 1920 и Bion, 1958). Подобно этому, у таких паци­ентов в условиях психоанализа способность к переносу обес­печивает возникновение регрессивных мыслей и желаний, а также их словесного выражения, достаточного для тера­певтического процесса. В процессе психоанализа или в своей общественной жизни они не «действуют вовне» импульсив­но или угрожающе. И наоборот, из личного клинического опыта мне известно, что пациенты, которые не способны видеть «хорошее сновидение», не в состоянии творчески воспользоваться и психоанализом.